Воспоминания о блокаде Ленинграда
Вместо предисловия.
Уходящая история.
Уважаемые посетители этой страницы!
Время неумолимо, и оно закрывает от нас свои страницы...К сожалению, или к счастью, время не лечит. Оно лишь притупляет боль, размывает границы, растворяет яркость воспоминаний.
Фотограф - это человек, который встречает разных людей из разных слоев общества, мне посчастливилось работать с простыми людьми, которые пережили страшную войну, будучи детьми. Детьми блокадного нашего с вами прекрасного города, единственного в мире города, который пережил три страшных блокадных года (1941-1944).
На этой странице я буду публиковать воспоминания блокадных детей, которые теперь уже уходят от нас, унося с собой правду о прошедшей блокаде...Правду неофициальную, возможно слишком личную и страшную, но правду. Не буду оригинальным, сказав, что их, блокадников, становится все меньше. Они умирают. А с ними умирает история.
Я знаю, что дети сегодняшние ничего не знают о блокаде. Даже о войне знают не много. Но свято место пусто не бывает, и порою, вместо неудобной правды мы знаем удобную неправду, или полуправду. Пусть будет правда, рассказанная детьми блокадного Ленинграда.
С уважением, Дмитрий Семашкевич.
Волкова Галина Ивановна.
Я, Волкова Галина Ивановна, в девичестве Вихрева, проживала до войны на улице Решетникова со своими родителями. Когда началась война, всех детей из Ленинграда стали эвакуировать. Мама не хотела отдавать нас с сестрой в эвакуацию с посторонними людьми, но ее все-таки заставили.
Из Ленинграда нас с сестрой вместе с другими детьми (детей было много) повезли на поезде. Куда нас везут – мы не знали. На одной из станций всех высадили, и дальше мы пошли пешком. Через некоторое время налетели фашистские самолеты и прямо на нас стали выбрасывать парашютистов. Мы с сестрой выжили. Нас нашла бабушка, и мы поехали обратно в Ленинград. На наш поезд налетели вражеские самолеты, стали бомбить состав и разрушили паровоз и вагоны. Все бросились врассыпную, а фашисты продолжали стрелять по бегущим по болоту людям. Вскоре состав отремонтировали (или заменили) и мы тронулись дальше. Поезд сопровождал советский самолет, отбивавший налеты противника.
В Ленинграде продолжалась блокада. Первой умерла бабушка. Потом мама. Она пошла в феврале через Неву и упала в прорубь, в которой все брали воду. Она ее просто не заметила: прорубь была заметена снегом. Мама пришла домой вся замерзшая, заболела и умерла. Отец был на фронте, и мы с сестрой остались одни. Нас с сестрой, которой было всего три года, определили в детские дома. Я очень хотела быть с сестрой вместе, но нас почему-то разъединили, а в детском доме сестра умерла.
Я всю блокаду сильно болела, была вся в болячках. Очень хотелось кушать. Я часто выбегала из детского дома, чтобы поесть травы, и ела, не разбирая какую. Доктор меня очень ругал за то, что я ела всякую всячину….
Мы, бывшие детдомовцы, до сих пор встречаемся. Конечно, нас стало меньше: кто болеет, кто уже умер. Но наши встречи – это одни из самых теплых моментов жизни.
Юрий Александрович Шепелев.
Перед войной я жил в Ораниенбауме и остался в блокаде с бабушкой. Родители жили в Сочи. Не могу назвать точную дату, когда бабушка отвела меня в детский дом, но находился я там до июня 1942 года. Потом я был эвакуирован из Ориенбаума в Ленинград через малую Дорогу Жизни. Помню, это было ночью, нас вывели из детского дома и повезли на барже под обстрелом. Довезли до Лисьего носа, а дальше ехали поездом. Так я попал в Ленинград.
В Ленинграде наш детский дом находился на углу Фонтанки и улицы Чайковского. На прогулку нас водили на Фонтанку. Ходили в две смены: обуви на всех не хватало, и ходили по очереди, одна группа сменяла другую.
Помню обстрелы. Одна бомба попала в Летний Сад, как раз напротив нашего детского дома, и одно крыло детского дома было разбито. Другая бомба попала прямо в Фонтанку. На набережной Фонтанки до сих пор остались следы от ее попадания.
Потом я был эвакуирован на Урал. А в 1944 году меня нашла мать и увезла в Сочи.
Марина Ивановна Чепилова
Когда началась война, мне было три года и четыре месяца. Мы жили семьей: мама, папа, я и братик. Папу с первых дней войны забрали на фронт, и мы переехали к родственникам на Васильевский остров. В доме, даже ночью, дети оставались одни. Раз в сутки для нас оставляли тарелку с какой-то водичкой. Мы сразу ее съедали, а потом сидели голодные. Мальчик Гера, он новорожденный был, умер, как только началась блокада. Мама сама пошла его хоронить. Простыла, замерзла и вскоре тоже умерла.
Еще помню, как меня хотели скушать. Мы с двоюродными братом и сестрой возвращались из бомбоубежища, и за нами бежала страшная женщина. На счастье, у самой квартиры на наш крик выбежала соседка, и та женщина прямо рухнула на лестницу, не дотянувшись до меня. Мне уже потом сказали, что она хотела сделать, и с тех пор из квартиры не выпускали Старшие дети по-прежнему ходили в бомбоубежище, а я пряталась под кроватью.
Потом умер брат, и меня отдали в детский дом. Будучи в детском доме, я постоянно выступала в госпитале для раненых, читала басню Крылова «Попрыгунья-стрекоза» и изображала ее. Я была просто крошечная, да и вообще расти начала только после 12 лет: сказались военные годы. Помню, один дяденька, молодой, но мне он тогда казался очень старым, поцеловал меня и дал маленький кусочек сахара. Я его хранила как реликвию, а потом мы его в детском доме делили.
Когда я была уже в старшей группе детского дома, мы часто играли в дочки-матери. Тогда были такие круглые печки, так меня на нее посадят (спрячут) и забудут. И я часто без еды оставалась…
В детском доме я пробыла с августа 1942 года до мая 1945 года. Меня с трудом нашел отец, сделав запрос через Москву, а забрали родственники. Когда я была еще в детском доме, отец присылал мне с фронта деньги – на куклу. Но какая могла быть в военное время кукла! На эти деньги купили три яичка, и два из них съела я.
Хорошо помню День победы. Мы стояли у памятника Петру Первому, и был потрясающий салют. Вблизи зданий стоять было запрещено: стекла звенели и бились. Какой-то военный взял меня на плечи, чтобы я видела всю эту красоту. Меня все это очень потрясло. Содрогался весь город, все обнимались, плакали, пели. Какое это было счастье! До сих пор закрываю глаза и вижу эту картину.
Война закончилась, продуктов стало вдоволь, но, что удивительно, еще 40 лет я постоянно хотела есть. Даже сейчас боюсь остаться голодной!
А еще помню, как папа вернулся с фронта – в 1946 году, он прошел и Японскую войну. Мамой я называла свою тетю. О том, что мама умерла, я забыла, и мне сказали: тетя – это мама. И вот, стоим мы в коридоре – я и еще одна девочка, и входят двое военных. Было темно, и один из них спрашивает: «Какая здесь моя?». И я вдруг бросилась к нему через весь коридор с криком «Папа, я нашла тебя!» Такой же эпизод есть в фильме «Сережа». Это прямо из моей жизни. Вот как детская душонка откликнулась! А другая девочка как вкопанная стояла, хотя у нее отец тоже с фронта вернулся…
Людмила Тимофеевна Михалева.
Когда началась война, мне было 10 лет. В блокаду мы с матерью дежурили на крыше: «зажигалки» сбрасывали, тушили, засыпали их песком. Потом уже не было сил ходить на чердак. Мы стали просто безжизненными и ни о чем не могли думать – не соображали. Что будет – уже все равно. Бомбежки или обстрел – в бомбоубежище не ходили. Помню, как-то один военный подошел и сказал: «Ничего, война закончится, и хлеба будет вдоволь!». Как мы обрадовались! Этот момент никак не могу забыть. Глаза у нас побелели даже! Бомбили и днем, и ночью. Немцы целились в Бадаевские склады, где хранился сахар. Сахар горел, и мы ели прожженную землю. Хлеб – сто двадцать пять грамм, и тот не всегда получали. Помню, я стояла за хлебом, был артобстрел, и я лишилась уха, глаза, и почки – волной отбросило. Инвалидность не брала – стыдно как-то было – в десять лет брать. Потом уже дали инвалидность второй степени. Я была так истощена, что ходила как тень, и все только думала – как бы поесть. Крыс даже не было – съели. Квартиры не закрывались. Нас, детей, когда мы еще могли ходить, отправляли от ЖЭКа ходить по квартирам: мы узнавали, кто жив, кто – нет. А когда уже подниматься по лестнице не могли – кричали в окно. Шли как-то по мосту через Обводный канал. Впереди нас мужчина, полный такой. Я подумала, что сытый, а он прямо перед нами упал и просит мать его поднять. А мать отвечает: «Тебя подниму – так сама упаду, а у меня дети». Поблизости был милиционер, и она ему сказала про мужчину.
Все у меня умерли от голода. Сестру увозили на Волковское кладбище в 1942 году, в простыне. Помню, как штабелями лежали люди, зашитые в простыни с одной и с другой стороны. Как стояли две машины, и мужчины вилами брали за простыни, за что попадет, и увозили хоронить на братские могилы. Там у меня и племянница похоронена, и мать, и отец – на Пискаревке. На Пулковских высотах его ранило, и в больнице Мечникова скончался.
О будущем я не думала. Однажды упала, меня подобрали и привезли в детский дом. Туда без конца детей приводили. Это был 1942 год.
В 1943 году наш детский дом эвакуировали в Среднюю Азию. Но там тоже было нелегко: воспитатели почти ничего нам не давали, все брали себе. В 1949 году заведующую и воспитательницу посадили на десять лет в тюрьму. В январе 1947 года я приехала в Ленинград. Пришел с фронта брат. Ему хоть сказали, что в семье все умерли, он стал меня разыскивать и разыскал. Я стала налаживать свою жизнь, работать. Получила общежитие от Карбюраторного завода, а позже – комнату. Долго стояла на очереди. Прожила жизнь, я считаю, порядочно.
Раиса Алексеевна Смирнова.
Война меня застала одиннадцатилетней девочкой в Ленинграде. Взрослые говорили, что война ненадолго, и все были уверены в этом. Но, вот загорелись Бадаевские склады. Зарево объяло все небо. Потом, уже осенью, мама ездила на место пожара и привозила какую-то сожженную горькую массу. Продуктов становилось все меньше, и стали давать пайки с чечевицей. По ночам гремели зенитные выстрелы, прожектора «ловили» вражеские самолеты. Начались бомбежки. Они все усиливались и усиливались. Не успевают дать «отбой», как снова ревет сирена. Налет!!! Зимой холодно, голодно и постоянные бомбежки. Все гремит, земля дрожит, и кажется, что дом наш рухнет, и мы останемся в подвале засыпанными. Рядом с нами находился военный госпиталь, и мне думается, что немцы особенно старались разбомбить его. Мы жили на территории детской больницы имени Пастера, в доме 9 по проспекту Огородникова. С начала войны здесь размещалась больница душевнобольных. Мама работала там санитаркой. После дежурства ее вместе с другими незанятыми женщинами отправляли рыть окопы. А я оставалась дома одна вместе с маленьким братом полутора лет, который вскоре, зимой, перестал ходить, и я с ним на руках бегала в бомбоубежище. Так как бомбежки усиливались, то мы и вообще переехали в бомбоубежище-подвал и там жили всю зиму. Ни света, ни воды, ни тепла…
Блокадная зима 1941-1942 годов была очень холодная и голодная. Хлеба – сто двадцать пять грамм на человека. Мама заболела и слегла. Я бегала за снегом (его таили и пили) и за пайком. Было очень страшно, снег не убирали. При встрече с мужчиной обегала его стороной, потому, что это был ужас: лицо, обтянутое кожей и оскаленные зубы. Однажды увидела брошенного грудного замерзшего ребенка с голубыми глазками, которые смотрели в небо. Ужас!!!
Бомбили днем и особенно ночью. Все в подвале не спали, ждали своей участи. Но что странно – не было паники. Как только начинался отбой, взрослые и дети вылезали из подвала тушить зажигательные бомбы. Днем мы, дети, собирали неразорвавшиеся зажигательные бомбы и складывали их в ящики с песком, а также убирали крупные осколки (не знаю от чего). А взрослые разгребали разбомбленные дома, чтобы вытащить живых людей из под обломков. Кроме бомбежек помню еще ужасные обстрелы снарядами. Идешь по улице, а над головой со свистом пролетает снаряд (слава Богу) и где-то неподалеку разрывается. Такие обстрелы были частыми и хаотичными. И все же все верили в победу. В январе 1942 года я потеряла карточки. Это было ужасно! Собственно на них почти ничего не отоваривалось, но хлеб (из отрубей и дуранды) все-таки можно было получить. Мама лежит, брат тоже лежит, есть хочется сильно. Ни еды, ни воды, ни тепла. Началась цинга, на деснах появились черные мешки. Нажмешь, и появится черная кровь, зубы качаются. У брата появились еще и язвы на ногах, ко всему прочему появились нежелательные гости – вши. Мы остались в живых благодаря главному врачу больницы, где работала мама. Он разрешил выдавать нам похлебку (очень жидкую и мало) из дуранды, которой кормили больных. Но вот весной появилась трава лебеда и (о чудо!) крапива. Прибавились пайки на детские карточки. Мы немножко повеселели. Мама встала на ноги, но брата (ему было уже два года) все еще приходилось носить на руках: сам он не мог ходить. Мы ели траву, а кроме нее – коричневую массу с корешками вместе, от которой потом очень болели животы – торф.
А осенью 1942 года нас эвакуировали в Рязанскую область.
Михаил Федорович Белошапка.
Особенно страшное время было, когда замкнулось кольцо блокады. Начались бомбежки и обстрелы, и особенно сильно немцы обстреливали наш район (улицу Салова). Это была окраина, а целились немцы в нефтебазу «Красный нефтяник».
Мы целыми днями тушили зажигательные бомбы. Я участвовал в тушении более ста «зажигалок». Днем немцы стреляли из Колпина и из Пушкина. Было страшно, и мы прятались в щели – специальные площадки, вырытые в земле на глубину два метра; извилистые, как канавы. А сверху закрывали их досками – от осколков.
Помню, как в первый раз увидел бомбу. Такой свист был, такой вой! Казалось, что она летела прямо на нас. Буквально в трехстах метров от нас взорвался маленький домик около 360 школы! Так начиналась война.
Потом к бомбежкам мы стали привыкать, но по ночам, когда летали самолеты, бесспорно, не спали. Самое страшное было – эти сто двадцать пять грамм хлеба. А бывало, что и по три дня подряд во рту не было ни кусочка: замерзала вода на хлебозаводе. Морозы были большие. Пока везли воду – она замерзала. Мы жили втроем – я, старшая сестра и мама. Маме побольше кусочек хлеба полагался, нам – поменьше. Брали пол-литровую кружку воды и крошили туда хлеб. Добавляли чуть-чуть конопляного масла и делали суп. Больше есть было нечего.
Однажды я три дня ничего не ел, качало. С утра попил водичку и пошел за хлебом. А там очередь. Да и если привезут – не всем хватит. Но хлеб получил, и за предыдущие три дня тоже. Принес домой три порции хлеба, и мы договорились: две съедим, а одну на завтра оставим. Одну порцию убрали, и в восемь – девять часов легли при коптилке спать: электричества не было. Но не спится, есть хочется. Это было тогда единственное желание. Все мысли были о еде. Наедался я только во сне, когда сон видел. И вот я говорю маме: «Давай отрежем кусочек!». А она как будто этого ждала, давай, отвечает. И так, пока не съели весь хлеб, не успокоились. Очень он вкусный был! Январь 1942 года – самое голодное время было. Потом уже мне стали давать 150 грамм хлеба в день, а матери до трехсот прибавили. Стали давать еду по талонам, на карточке пять – восемь талонов. Прибавились дополнительные продукты, а главное – селедка! Рабочим давали пятьсот грамм селедки, остальным – по триста пятьдесят.
В мае 1942 года я пошел на «Металлокомбинат» (сейчас «Турбинные лопатки») устраиваться на работу. Я был очень худой и маленький ростом. На работу брали только с 1927 года рождения, а я – с 1928. Пришел, подаю записку Николаю Николаевичу Смирнову. Он говорит: «Куда я возьму тебя? Меня в тюрьму посадят!». Я заплакал: «Если не возьмете на работу – умру!». Он заявление подписал.
В цеху были, в основном, одни девушки. Меня поставили меня к верстаку. Но продуктовую карточку отдел кадров «волынил» четыре дня! Они все эти дни покупали по моей карточке продукты и хлеб. Вообще, в блокадные дни как никогда становилось ясно, что человек из себя представляет. У нас был комендант, так у него сорок рабочих карточек было! Люди умирали, а карточки оставались. Он забирал их себе (за это хоронил людей), а потом менял хлеб на молоко и другие продукты и всегда был сыт. Были в городе и настоящие предатели, которые запускали ракеты – показывали немцам куда бомбить.
Зимой 1942-1943 года в цехах было холодно, стекол не было, окна забивали. Сорок градусов мороза на улице было! Люди умирали не столько от голода, сколько от холода. Но дома у нас было тепло. С дровами проблем не было – рядом стройка была. Протопим, и трое суток печка горячая. Знакомые приходили, грелись. А вот тем, кто в центре жил, тяжело приходилось. До войны центр города отапливался дровами, и многие горожане этим вообще не занимались – дрова и кололи, и носили дворники. А в войну дрова никто не подвозил, так люди шкафы, стулья, книги жгли. Никто не считал тогда, что это ценность, а тепла хватало не надолго.
На нашем заводе посередине цеха стояла бочка, в ней топили дрова. Бочка топилась по-черному. Дым шел в цех, а ведь потолок и пол были деревянными! Погреешься, и опять надо делать – точить.
Завод выпускал военную продукцию. Потом стали ремонтировать бензовозы и меня поставили токарем. До станка мне было не достать – ящик подставлял. Но хлеба стал получать 500 грамм, и еще рисовую кашу давали – 320 грамм. Николай Николаевич поддерживал меня и все время давал дополнительную карточку (это ложка каши и маленький биточек). Работал я по двенадцать – четырнадцать часов в день, хотя мне не было еще и шестнадцати. А в 1943 году появилось новое законодательство, и с осени мы стали работать по шесть часов. Во время обстрелов прятались в заводской башне: десять миллиметров металла, да и сама стенка толщиной в полтора метра. В 1943 году полегче стало, но немец все еще обстреливал город. На работу я ходил пешком, и вот иду по дороге – взрыв, потом свист, и только потом уже выстрел, причем, откуда стреляли – не засечь. Это было дальнобойное орудие. Как потом выяснилось, немцы из озера в Пушкине воду выкачали, и орудие там установили. Ночью они не стреляли – могут засечь, только днем. В 1943 году загорелась нефтебаза «Красный нефтяник». А ведь и бутафория нефтебазы была построена из досок, но все-таки немцы не просчитались. У меня душа болит – как там мать. В три часа закончил работу, пошел к матери, но не дошел. Я шел вдоль насыпи железной дороги, где стал состав с цистернами. Фашисты это увидели, и стали бить по составу. Я побежал прочь, под мост, где стоял огромный дзот. Рядом разорвался снаряд, меня ударило волной, и я упал. Военные спрятали меня в дзот. Думали даже, что я убит... Если бы не они, мог бы погибнуть.
Самым страшным снарядом был «шрапнель». Он вверху, в воздухе, в полкилометре от земли разрывается, а осколками губит все живое. Однажды я ехал в трамвае, и на глазах разрывались дома. Разорвался первый вагон нашего трамвая, я ехал во втором…
Самое ценное – всю войну работало радио, оно было включено на всю катушку. Мы его никогда не выключали. И вот что интересно. Когда немцы начали наступление на Ленинград, Сталин отправил в наш город Жукова, чтобы тот укрепил его. Жуков распорядился снять орудия (зенитки) и отправить их на передовую. Он рассуждал так: «Что будет, если они будут здесь стоять, а немец прорвется?!» Он был военный стратег до мозга костей! Он решал – где пойти в наступление, безошибочно предполагал, как будут действовать немцы. Чтобы немцы не смогли захватить наш город, с военных кораблей приказал снять торпеды, и установить их там, где, как он предполагал, пойдут немецкие танки. Так и получилось: торпеды зарыли снегом, и вражеские танки на них нарвались и взлетели в воздух. Но Константин Жуков недолго был командующим, его перебрасывали то на один, то на другой фронт. Оборону города делал Леонид Говоров. Он стал строить дзоты, укреплять дома.
Немец хотел Ленинград голодом загубить, но нас выручила погода. Уже 22 ноября 1941 года был двадцатиградусный мороз, и вскоре начала действовать Дорога Жизни. Именно она спасла Ленинград. По ней подвозились и продукты, и снаряды, и горючее. Помню день полного снятия блокады. Весь город высыпал на улицу. Все целовались, плакали, смеялись.
Войну пережили я, мать и сестра. Отца не взяли в армию, у него была бронь, но он пошел на войну добровольцем, а летом 1941 года его забрали в штаб МПВО. В войну он рыл могилы и хоронил умерших от голода людей. Длинные братские могилы в четыре ряда складывали. А им, работникам, только по сто грамм давали выпить, и в 1942 году отец умер от истощения. Он похоронен на Татарском кладбище.
Брат погиб в 1942 году. У сестры в легком остался осколок, и в 1946 году она умерла. Мать прожила долгую жизнь – немножко не дожила до девяносто шести лет. А что касается меня – вырастил троих детей.
Надежда Осиповна Юхневич.
Война меня застала в деревне у бабушки в Калининской области в Оленинский районе. Там шли страшные бои. В этих лесах прятались партизаны, и немцы проводили карательные операции – сжигали людей целыми деревнями. В один из таких дней выпало и нам горе, на нашу деревню. Нас, от мала до велика, собрали всех в один дом и хотели поджечь. Но вовремя подоспели партизаны и разведчики и спасли нас. Детей вывезли под Москву. Мать в 1942 году умерла от голода, тогда же на Ленинградском фронте погиб отец. Меня определили в пионерский лагерь под Москвой, в деревне Остреево, потом – в детский дом. Всего в нем было 50 человек. В детском доме нас приучали к труду. Еще во время войны мы вели свое подсобное хозяйство, где работали и младшие, и старшие. Картошка, капуста, морковь, свекла – всегда были со своего огорода. В 1945 году тех детишек со всех населенных пунктов, расположенных вдоль Волги, у кого родители не нашлись (меня в том числе), отправили в деревню Поповка. Завучем был Кузнецов Алексей Николаевич, он же был нашим отцом и другом – знал про каждого из нас буквально все. А было нас четыреста пятьдесят человек! Помогал нам разыскивать родственников и нашел мою сестру. Она всю блокаду была в Ленинграде и рассказывала потом о ней страшные вещи. Как за ней бежал мужчина: хотел ее съесть (все были тогда страшно голодные, некоторые просто сошли с ума). Спас ее какой-то военный. О голоде еще потом и бабушка моя рассказывала. Она работала в блокаду на «Севкабеле». Там им давали супчик из соевой сметаны. А свой паек (хлеб) она отдавала ребятишкам. И вот, однажды несла супчик в стеклянной банке и разбила банку во дворе у дома. И прямо вместе с землей, вместе со склянками лизала ее языком! Такой голод был…
К нам в детский дом тоже привозили девочек из блокадного Ленинграда. Их переправляли из Ораниенбаума и Мартышкино через Ладожское озеро на катерах. Они рассказывали, как катер впереди них разбомбило, и сзади них разбомбило. Только их катер доплыл до берега! Всех этих девочек (старшую группу) в 1945 году отправили в Ленинград, устроили на фабрику «Возрождение», дали общежитие. Остальных девочек, что помладше, отдали после седьмого класса в ФЗО (фабрично-заводское обучение), а мальчиков – в ремесленное училище. А потом, с 1947 года, послевоенные дети уже десятилетку заканчивали. Мои родители погибли в войну, и из детского дома меня забрала старшая сестра, когда отменили карточки. Мне было тогда тринадцать лет, и седьмой класс, а потом торговый техникум я закончила уже в Ленинграде.
Дети из нашего детского дома разбросаны по всей России. Но мы переписываемся, и каждые пять лет встречаемся в своем детском доме в Горьковской области в деревне Поповка с ребятами военных лет. В 2005 году нас собралось всего восемьдесят человек, а раньше по двести пятьдесят, по триста человек собирались! Благодаря нам, школа-интернат там еще содержится. В этом году, кстати, в Нижнем Новгороде (бывший Горький) открыли мемориал детям блокадного Ленинграда.
Мы благодарны руководству детского дома и нашему бывшему правительству за то, что в войну нас, детей, не бросили, а собрали, дали образование, дали путевку в жизнь. Нас (пятьдесят человек!) и кормили, и одевали, и обували. Мы как домашние дети были! Только благодаря детскому дому и остались живы.
Из всех воспитателей сегодня осталась только одна Зинаида Леонтьевна Цветкова. Она рассылает приглашения, устраивает встречи. А я на общественных началах собираю всех по Ленинграду – нас здесь сто двадцать человек. В детском доме нам очень рады. Нас чтят, уважают и говорят, что дети войны были лучшими детьми.
